Собственник

STIRNERE

 

 

 

 

 

 

 

 

Можно ли сказать, что я прихожу к себе и ко всему мне принадлежащему через либерализм?

Кого либерал считает равным себе? Человека. Будь только человеком – а это ведь ты и есть, – и либерал назовет тебя своим братом. Ему нет дела до твоих личных мнений и личных глупостей, ему бы лишь увидеть в тебе человека.

 

Мало обращая внимания на то, чем ты являешься сам по себе, даже при строгом следовании своему принципу, не придавая этому серьезного значе- ния, он видит в тебе только то, что ты представляешь собою вообще.

 

Иными словами: он видит в тебе не тебя, а род, не Ивана или Степана, а человека, не действительного или единственного, а твое существо, не тебя во плоти, а дух.

 

Как Иван ты не был бы ему равен, так как он – Степан и, следовательно, не Иван. А как человек ты то же самое, что и он. И так как ты, как Иван, для него как бы не существуешь, поскольку он именно либерал, а не бессознательный эгоист, то он очень облегчил себе «братскую любовь»: он любит в тебе не Ивана, о котором он ничего не знает и знать не хочет, а человека.

 

Видеть в тебе и во мне «человека» соответствует христианскому мировоз зрению, согласно которому человек для человека только понятие (например, призванный к блаженству).

 

Истинное христианство объединяет нас еще под менее общим понятием: мы – «сыны Божий, водимые Духом Божиим». Не все, однако, могут похвалить- ся, что они –сыны Божий, напротив, дух, свидетельствующий нашему духу, что мы –сыны Божий, открывает также и то, кто есть сын лукавого. Чтобы быть сыном Божиим, человек, следовательно, должен не быть сыном дьявола.

 

Отцовство Божие не простирается на некоторых людей. Но для того, чтобы быть сынами человеческими, людьми, мы должны принадлежать к человече- скому роду, быть особями этого рода. Что я представляю собою, не касается тебя как твердого либерала; это –мое частное дело, достаточно того, что мы оба –дети одной и той же матери, то есть человеческой породы, как «сын человеческий» я подобен тебе.

 

 

Что я для тебя? Быть может, телесное «я», как я хожу и стою? Ничуть. Это телесное «я» со всеми своими мыслями, решениями и страстями в твоих гла- зах «частное дело», тебя не касающееся, «предмет в себе». «Предметом для тебя» является лишь «я» как понятие, как родовое понятие, лишь человек как таковой, который, так же, как он, зовется Иваном, мог бы называться Петром или Михаилом. Ты видишь во мне не меня во плоти, а нечто недействительное, призрак, то есть «человека».

 

«Равными нам» мы в течение христианских столетий объявили самых раз- ных людей, но всегда в меру того духа, который мы от них ожидали, например: всякого, в ком можно было предположить жажду искупления, а потом всякого,__ в ком проявляется дух правдивости; наконец, каждого, в ком есть человече- ский дух и человеческое лицо.

 

Так видоизменялся принцип «равенства». Пониманием равенства, как равенства человеческого духа во всяком случае, установили равенство, включающее в себя всех людей, ибо кто мог бы отри- цать, что мы, люди, имеем человеческий, то есть никакой другой дух, кроме человеческого.

 

 

Но разве это повело нас вперед сравнительно с началом христианской эпохи?

 

Тогда предполагалось, что у нас божественный дух, теперь – человеческий. Но если божественный дух не исчерпывал нас, то как может всецело выразить нас дух человеческий? Фейербах, например, полагает, что он нашел истину, – тем, что свел божественное к человеческому. Нет, если нас мучил Бог, то «человек» способен угнетать нас еще мучительнее. Коротко говоря: то, что мы люди, – это самое незначительное, неважное в нас и имеет только значение, поскольку оно – наше свойство, наша собственность. Правда, я, между прочим, и человек, подобно тому, как я, например, и живое существо, следовательно, животное (animal) или европеец, берлинец и т. д. Но тот, кто уважал бы меня

только как человека или берлинца, тот лично мне выказывал бы довольно мало почтения. Почему? Потому что он уважал бы не меня, а лишь одно из моих свойств.

 

 

То же самое относится и к духу. Христианский дух или дух честности, или другой дух, в том же роде, конечно, может быть моим приобретенным свой- ством, то есть моей собственностью, но я не этот дух: он мой, но я не его.

 

В либерализме, таким образом, сказывается преемственность старого хри- стианского пренебрежения к «я», к живому Ивану. Вместо того, чтобы признать меня таким, каков я в действительности, обращают исключительное внимание на мою собственность, на мои свойства и вступают со мной в честный союз только во имя того, чем я владею, как бы заключают брачный союз не с тем, что я представляю собой, а с тем, что у меня есть. Христианину нужен мой дух, либералу моя человечность.

 

 

Но если дух, который рассматривают не как собственность моего телесного «я», а как само «я» –призрак, то и «человек», который признается не как мое свойство, а как мое подлинное «я», –не что иное, как привидение, идея,понятие.

 

Поэтому и либерал также вертится в заколдованном кругу, как и христианин. Ты –человек, потому что дух человечества, то есть человек обитает в тебе, как

ты –христианин, если в тебе обитает дух Христа. Но так как он присущ тебе как второе, хотя и настоящее или «лучшее», иное «я», то он остается для тебя посторонним, и ты должен стремиться стать вполне человеком.

 

Столь же бесплодное стремление, как и стремление христианина стать бла- женным духом.

 

Теперь, после того как либерализм взял своим знаменем человека, мож- но сказать, что этим только сделан последний вывод из христианства и что__христианство в действительности не ставило себе с самого начала никакой иной задачи, кроме осуществления «человека», «истинного человека».

 

Отсюда и проистекает заблуждение, будто христианство придает бесконечную цен- ность человеческому «я», что сказывается, например, в учении о бессмертии, в заботах о спасении души. Нет, оно придает ценность только человеку в от- влеченном смысле. Только человек бессмертен, и я бессмертен только потому, что я – человек.

 

Христианство должно было действительно учить, что ничто не погибает, подобно тому как либерализм провозглашает, что все равны как люди; но та вечность, как и это равенство, относилась только к человеку во мне, а не ко мне. Только как носитель и вместитель человека я не умираю, так же как «не умирает король». Людовик умирает, но король остается; я умираю, но мой дух, человек, остается. Для того, чтобы вполне отождествить меня с человеком, нашли и выставили требование, чтобы я был «истинно родовым существом»1.

 

 

 

 

(Visited 4 times, 1 visits today)