Принадлежность себе (своеобразие)

STIRNERE

 

 

 

 

 

 

 

 

«Разве дух не жаждет свободы?» Ах, не только один мой дух, но и тело мое ежечасно жаждет ее! Когда до моего обоняния доносятся из дворцовой кухниаппетитные запахи вкусных блюд, то рот мой, съедая свой сухой хлеб, ощущает это как мучительное лишение; когда глаза мои говорят натруженной спине о мягких пуховиках, на которых приятнее лежать, чем на смятой соломе, то мною овладевает затаенная ярость. Когда . . .

Но не будем продолжать об этих страданиях. И это ты называешь томлением по свободе? От чего же ты хочешь освободиться? От куска черного хлеба и соломенного ложа? Выброси их! Но, кажется, не это тебе нужно; ты ведь хочешь, напротив, свободно наслаждаться роскошными яствами и пуховой постелью.

 

Так люди, что ли, должны дать тебе эту «свободу»? Нужно, что ли, чтобы они это тебе дозволили? Этого ты ведь не ожидаешь от их человеколюбия, так как знаешь, что все они думают, как ты: всякому своя рубаха ближе к телу! Как же ты думаешь вкушать те яства и возлежать на той постели? Разумеется, не иначе как приобретя их в свою собственность!

 

 

Ведь если хорошенько подумать, ты хочешь не свободы обладания всеми этими благами – ибо свобода обладания еще не дает их на самом деле – ты хочешь их фактически иметь, хочешь называть их своими и владеть ими как своей собственностью.

 

На что тебе какая-нибудь свобода, если она ничего не

дает?

И если бы ты стал свободным от всего, то этим самым ничего бы более не имел, так как свобода не имеет содержания. Кто не умеет ею пользоваться, для того она, это бесполезное разрешение, не имеет никакой ценности, а то,

как я пользуюсь свободой, зависит от особенности моего «я».

 

Я не имею ничего против свободы, но я желаю тебе большего, чем свободы.

 

Недостаточно быть только свободным от того, чего не желаешь, нужно еще иметь то, чего желаешь, нужно быть не только «свободным», но и «собствен- ником».

 

Быть свободным – от чего? Многое есть, конечно, такого, что следует стрях- нуть с себя. Иго крепостной зависимости, неограниченную власть над собой, иго аристократии и князей, господство страстей и похотей, да даже власть собственной воли, своеволия, ибо совершеннейшее самоотрицание тоже сво- дится именно к свободе, к свободе от самоопределения, от собственного «я», и стремление к свободе как к чему-то абсолютному, за что стоит заплатить ка- кую угодно цену, лишило нас нашего своеобразия; оно создало самоотречение, самоотрицание. Но чем свободнее я становлюсь, тем более нагромождается надо мной насилия, тем я себя чувствую бессильнее. Несвободный дикарь не чувствует тех рамок, которые сдавливают культурного человека: он считает себя свободнее последнего.

 

По мере того как я отвоевываю себе все больше и больше свободы, я создаю себе новые и новые задачи. Я изобрел железные до-__роги и снова чувствую свою слабость, так как не могу, подобно птице, нестись

по воздуху, и если я наконец разрешил задачу, которая смущала мой дух своей неразрешимостью, то меня уже ожидает бесчисленное множество других, зага- дочность которых задерживает мое развитие, затемняет мой свободный взор, и мне больно ощущать границы моей свободы. «Освободившись же от греха, вы стали рабами праведности»1.

 

Разве республиканцы в своей широкой сво- боде не становятся рабами закона? Как стремились во все времена истинные христианские сердца «стать свободными», как жаждали они освобождения от «уз бренной жизни», они обращались взорами к обетованной стране свободы. «А вышний Иерусалим свободен: он – матерь всем нам»2.

 

Быть свободным от чего-нибудь – значит только избавиться или не иметь чего-либо «Он свободен от головной боли» значит: он избавился от нее. «Он свободен от этого предрассудка» значит: он никогда не имел его или избавился от него. Мы осуществляем ту свободу, которой учит христианство лишь в отрицательном, в отсеченном, в безгрешности, безбожии, безнравственности и т. д.

 

Свобода составляет главное учение христианства. «Как свободные . . . »3 «Так говорите и так поступайте, как имеющие быть судимы по закону свободы»4. Неужели мы должны отказаться от свободы потому, что она оказывается идеалом христианства? Нет, ничто не должно быть утрачено – и свобода тоже должна остаться, но ее нужно сделать нашей, а в форме свободы она не наша.

 

Какое различие между свободой и своеобразием! От многого можно изба- виться, но все же не от всего, от многого можно освободиться, но не от всего.

 

Внутренне можно даже в рабстве быть свободным, но опять-таки свободнымно я переношу их только для своей выгоды или для того, чтобы обмануть его моим кажущимся терпением, или чтобы своим противодействием не навлечь на себя еще худшее. Но так как я ни на минуту не забываю себя и свою пользу, то я пользуюсь первым удобным случаем, чтобы раздавить рабовладельца. То, что я потом сделаюсь свободным от его плети, – это только следствие моего предшествовавшего эгоизма. Может быть, скажут, что я и в состоянии рабства был «свободен», именно – «в себе», или «внутренне».

 

Однако «быть свободным в себе» не значит быть «действительно свобод- ным»: «внутренняя свобода» не «внешняя». Зато собственным, себе принадле- жащим, я был вполне внутренне и внешне. Находясь во власти жестокого повелителя, тело мое не « свободно » от пыток и ударов плети, но кости мои – стонущие от пытки, тело мое – вздрагивающее от ударов, и я кричу потому, что мое тело кричит. То, что я испускаю стоны и дрожу, Доказывает, что я еще свой, что я еще принадлежу себе. Моя нога не «свободна» от ударов повелителя, но это моя нога, и она от меня неотделима.

 

Пусть он оторвет ее и посмотрит – имеет ли он еще мою ногу! Ничего не останется у него в руке, кроме трупа моей ноги, который столь же мало моя нога, как мертвая собака еще собака: у собаки бьется сердце, а у мертвой собаки не бьется, и потому она не собака.

 

Когда говорят, что раб все же может быть внутренне свободным, это, в сущности неопровержимый и ничего не выражающий труизм. Кто же станет утверждать, что какой бы то ни было человек лишен всякой свободы?

 

Если я льстец, то разве я не могу быть в то же время свободен от бесчислен- ного множества других несвобод, например от веры в Зевса, от жажды славы и

т. п.? Почему же наказанный плетью раб не мог бы в то же время быть внут- ренне свободным от нехристианского образа мыслей, от ненависти к врагам и т. д. Тогда он именно «христиански свободен», то есть избавился от нехри- стианского, но разве он абсолютно свободен, свободен от всего, например от христианского безумия или от физической боли?

 

Но все это как будто бы сказано больше против самого слова, чем против по- нятия, в нем заключенного. Но разве слово безразлично, разве слова, лозунги не вдохновляли, не одурманивали людей?

 

Все же, однако, между свободой и принадлежностью самому себе –большая пропасть, чем только различие в словах.

Весь мир жаждет свободы, все мечтают о царстве свободы.

 

О, дивная мечта о цветущем «царстве свободы», о «свободном человече- стве»! Кто не лелеял ее! Итак, мечта заключается в том, чтобы люди стали свободными, совершенно свободными от всякого притеснения, насилия.

От всякого насилия, действительно от всякого? Значит, так, чтобы они даже над самими собой не совершали насилия? «Нет, над самим собой можно, но ведь это не насилие!» Ну, так все-таки они должны стать свободными от религи- озной веры, от строгости нравственного долга, от неумолимости Закона, от:__ кое от чего, а не от всего: от плети, от властной прихоти господина раб не может быть свободным. «Свобода живет только в царстве грез! »

 

Напротив, своеобразие – это все мое существо и все мое бытие, – это я сам. Свободен я от того, от чего избавился, собственник же я того, что в моей власти, над чем я

властвую.

 

Собственник себя самого я во всякое время и при всех условиях, если только я умею быть – только своей собственностью и не отдаю себя ни за грош другим. Я не могу действительно хотеть быть свободным, так как не могу создать своей свободы: я могу только желать свободы, стремиться к ней, ибо она остается все- таки идеалом, призраком. Оковы действительности каждый миг врезаются в мое тело острыми рубцами.

 

Но своим собственным я всегда остаюсь. При- надлежа, как крепостной, своему повелителю, я все же думаю только о себе и о своей пользе. Правда, его удары попадают в меня: я не свободен от них, от:

Какое ужасное недоразумение!» Так от чего же должны они стать свободными, от чего – нет?

image_pdfScaricare PDFimage_printStampare testo
(Visited 57 times, 1 visits today)